быть
сверхчеловеками, мы станем хотя бы людьми.  Поэтому  имеет  смысл  кружиться
вокруг  невозможного.  Скажем,  Данте   прекрасно   знал   о   невозможности
человеческой любви и реализовывал высшую степень ее, заменив  даму  Беатриче
дамой Философией.  И  то  же  самое  сделал  Петрарка.  Когда  один  из  пап
предлагал, как известно, помочь ему жениться  на  возлюбленной,  он  разумно
отказался, предпочитая стихи. Но не в том смысле, что он их любил. Это очень
трудно выразить словами, человеческий язык постоянно подводит  нас.  Мы  уже
знаем, что в каждый данный момент есть все слова и только  те  слова,  какие
есть. Например, Кант тоже как-то заметил, что Петрарка  больше  всего  любил
стихи. Но, говоря это, он имел в виду определенный контекст, без которого не
понятно, что это значит. Обычно понимается так, что  любить  стихи  означает
любить писать стихи. Но здесь не об этом идет речь. Можно ли  объяснить  тот
вид целомудрия, когда то, что может существовать только в поэтическом  виде,
боятся разрушить соприкосновением со случайностями потока жизни? Это  совсем
не похоже, конечно, на страсть человека уединяться в  кабинете,  закрываться
от жизни и писать. Петрарка не был "писарем", который любил строчки выводить
на бумаге, вместо того чтобы жить. Его стихи и были  для  него,  несомненно,
реальной жизнью и реальной любовью. А с другой стороны,  приведенный  пример
отсылает нас  к  евангельским  примерам.  В  Евангелии  описываются  случаи,
традиционно называемые "опасными состояниями" или "опасными мыслями". По  их
поводу у апостола Павла есть, в частности, такое выражение: "Не  боишься  ли
ты, что твоя мысль, или ты сам будешь опасен для соседа?"
   Представьте себе, что необходимо выразить содержание несоединимых друг  с
другом вещей.  Вот,  например,  грубоватый  и  страшный  вопрос:  можно  ли,
простите меня за прозаизм, спать с огнем? Конечно, нельзя, и не потому,  что
огонь - я имею в виду при этом того же Петрарку - девственник.  И  он  может
знать это и