, если бы экспедиция должна была вылететь
завтра, Виктор не попал бы в число ее участников. И нет гарантии,  что  он
попадет в будущую экспедицию. Все прояснят ближайшие два-три года...
   И Батыгин подумал, что надо сказать об этом Виктору,  избавив  его  тем
самым от ненужных иллюзий.
   - Николай Федорович, возьмите меня к  себе  в  институт,  -  неожиданно
попросил Виктор и прямо посмотрел в глаза Батыгину.
   Батыгин  не   спешил   с   ответом.   "Так,   кажется,   мои   опасения
подтверждаются".
   - Скажи мне, чем ты надеешься заслужить право на участие в  космическом
путешествии?.. Большим желанием? Крепостью мускулов? Твердой волей?..  Это
было бы слишком просто. И ненадежно.
   - Чем же тогда?
   - Любовью.
   Виктор не пытался скрыть удивления.
   - Да, любовью, - подтвердил Батыгин.  -  Ко  всему  земному,  ко  всему
человеческому... И еще ненавистью - ко всему, что мешает нам  творить,  ко
всему самодовольному, равнодушному. А  ты  не  умеешь  ни  ненавидеть,  ни
любить. Ты занят собою, и  порою  сам  кажешься  мне  и  самовлюбленным  и
равнодушным... Не знаю, каким ты станешь в будущем,  но  пока  я  не  могу
обещать, что возьму тебя в  Институт  астрогеографии,  а  тем  более  -  в
космическую экспедицию.
   Виктор продолжал грести, и лодка по-прежнему ровно шла против  течения.
Батыгин по-настоящему жалел Виктора, но иначе поступить не мог.  Он  ждал,
будет ли Виктор просить, спорить, но тот глядел куда-то мимо  него,  -  на
реку, залитую потоками солнечных лучей, на кущи деревьев, в зелени которых
уже проступила желтизна, - и молчал. Молчал сосредоточенно и, как угадывал
Батыгин, зло.
   - Поворачивай обратно.
   Виктор поднял весла, но не успел их опустить. Тот же самый  голос,  что
пел вчера ночью, зазвучал вновь:

   Ой, рябина кудрявая,
   Белые цветы...

   Песня лилась привольно и широко, словно торжествуя победу над  тьмой  и
непогодой. Батыгин  и  Виктор,  не  сговариваясь,  повернулись  в  сторону
певицы.
   К ним приближалась лодка - обычн