и детьми был  на  ты, но  этим  близость и  ограничивалась;
приходил часто, но ни  в каких общих затеях, играх, прогулках не участвовал;
все  так  привыкли  к  его пассивному  присутствию,  что  оно  уже никого не
стесняло, ни хозяев, ни  гостей, ни его самого. Я попробовал  однажды с  ним
разговориться, но успеха не имел;  только вынес впечатление, что он и меня и
всю   компанию   презирает,   и   вообще   мужчина   угрюмый   и  не   очень
доброжелательный. Фамилия  у него была странная -- Козодой; в семье называли
его  Самойло; он  имел  звание  помощника  провизора и  служил в аптекарском
магазине, а  слова  "аптекарский магазин"  произносил  оба  с  ударениями на
предпоследнем слоге. Кто то пустил слух, будто он влюблен в Марусю;  но  все
они  были  в нее влюблены, и  меньше  всего был похож на  вздыхателя  именно
Самойло  -- кажется,  даже не  заговаривал с нею,  а на ее редкие  обращения
отвечал  равнодушно и деловито, не поощряя к продолжению  беседы. Еще помню:
говорили, что  он о своем ремесле держится очень высокого  мнения и называет
себя не фармацевт, а фармаколог; Сережа это выговаривал: "фармаколух".
     Затем  помню  еще  двух  родственников,  между  собою  братьев,  совсем
пожилых; старшего  звали Абрам Моисеевич,  второго  Борис Маврикиевич, и это
различие  в  стилизации  одного и того же отчества  определяло многое  в  их
несходной натуре. Старший, старик богатый, любил щеголять первобытной  своей
неотесанностью.  Все  ходячие престарелые  словечки и остроты на эту тему  я
слышал от него. "Образование?" -- говорил он, вытаскивая бумажник:  "вот мое
образование". Или: "Убеждения? вот...". Или: "Что,  Игнац,  твой Марко опять
остался на второй год? Это ты дурак, а не он. Мой Сема тоже лентяй, но я что
делаю? .Перед экзаменами встречаю  в  клубе его директора и говорю прямо: г.
Суббоцкий, держу с вами пари на пятьсот, что  мой сын  опять застрянет. -- И
дело в шляпе". Брата своего Бориса Маврикиевича  он терпеть не мог, всячески
ему  досаждал;  за гл