у отдам я мою саблю.
     Буденного ему подай. Эх, горе ты мое. И вижу  -  пропадает
старый.
     - Пан,  -  кричу  я  и  плачу  и  зубами скрегочу, - слово
пролетария, я сам высший начальник. Ты шитья на мне не  ищи,  а
титул  есть.  Титул, вот он - музыкальный эксцентрик и салонный
чревовещатель   из   города   Нижнего...   Нижний   город    на
Волге-реке...
     И  бес  меня  взмыл.  Генеральские  глаза передо мной, как
фонари мигнули. Красное море передо мной открылось. Обида солью
вошла мне в рану, потому вижу, не  верит  мне  дед.  Замкнул  я
тогда  рот,  ребяты,  поджал  брюхо,  взял  воздуху  и понес по
старинке,  по-нашенскому,   по-бойцовски,   по-нижегородски   и
доказал шляхте мое чревовещание.
     Побелел тут старик, взялся за сердце и сел на землю.
     - Веришь  теперь  Ваське  эксцентрику, третьей непобедимой
кавбригады комиссару...
     - Комиссар? - кричит он.
     - Комиссар, - говорю я.
     - Коммунист? - кричит он.
     - Коммунист, - говорю я.
     - В смертельный мой час, - кричит он, -  в  последнее  мое
воздыхание,  скажи  мне,  друг  мой,  казак, - коммунист ты или
врешь?
     - Коммунист, - говорю я.
     Садится тут мой дед на  землю,  целует  какую-то  ладанку,
ломает  на-двое саблю и зажигает две плошки в своих глазах, два
фонаря над темной степью.
     - Прости, - говорит, - не могу  сдаться  коммунисту,  -  и
здоровается со мной за руку, - прости, - говорит, - и руби меня
по-солдатски...
     Эту  историю  со всегдашним своим шутовством рассказал нам
однажды на привале прославленный Конкин, политический  комиссар
N...ской  кавбригады  и  троекратный  кавалер  ордена  Красного
Знамени.
     - И до чего же ты, Васька, с паном договорился?
     - Договоришься ли с ним. Гоноровый выдался.  Покланялся  я
ему  еще,  а  он упирается. Бумаги мы тогда у него взяли, какие
были, маузер взяли, седелка его, чудака, и посейчас подо  мной.
А  потом вижу - каплет из меня все сильней, ужасный сон на меня
нападает, и сапоги мои полны крови, не до нег