же утомленно, опять же
брезгливо приказало:
     - Рассказывай!
     -- Чего  рассказывать-то?  -  Коляша чуть  не  ляпнул под  впечатлением
ночных воспоминаний: - Сказочку, что ли?
     -- О себе. Все рассказывай, как на исповеди.
     "Исповедник, н-на  мать",- усмехнулся Коляша. На  севере, в проклятом и
любимом  городке,  в комендатуре таких исповедников полных два этажа сидело.
Поначалу они всех,  от мала до велика, на исповедь волокли, после исповеди -
кого домой возвращали,  кого в лесотундру - на убой. Однако утомились и они.
Перед войной старосты бараков ходили  на правеж, потому как из-за отвлечения
рабсилы  на  собеседования  и маршей в лесотундру  падала производительность
труда, тогда как по  заветам Сталина, по лозунгам  ей надлежало стремительно
расти. Старостами  бараков  никто  не  соглашался  быть, тогда  их принялась
назначать сама комендатура, отчего старосты сплошь были лютые. Играет братва
в коридоре барака  в бабки или в чику  - на  дворе-то каленый  мороз,  вдруг
вопль:  "Староста идет!" - и  вся ребятня  бросается врассыпную. Попадешь на
пути, виноват -  не виноват, староста  непременно за ухо на воздух поднимет,
орать начнет малый  - пинкаря ему, стервецу,  в  добавку за то,  что играет,
шумит, а за него  человек крест несет, если  жаловаться  вздумаешь, родители
добавят - не попадайся на пути властей.
     Коляша был  краток и сдержан в  повествовании  о  своей жизни. Выслушав
его, военный чин достал еще одну  папиросу  "Казбек", снова долго, как  бы в
забывчивости,  стучал ею  об  коробку, медленно прижег,  выпустил  дым аж из
обеих   ноздрей   в   лицо   солдата,  босого,   распоясанного,   безропотно
припаявшегося к холодному каменному полу. От дыма Коляша закашлялся.
     - Не куришь, что ли? - сощурился важный начальник.
     - И не пью,- с едва заметным вызовом ответил Коляша.
     - Старообрядец? Кержак?
     -  Как  имел  уже  честь  сообщить,  я из  семьи  крестьянской, значит,
верующий, кержаками же, смею заметить, зовутся не