ли и  говорили, что направляют их на Сталинград,  в  дивизию Гуртьева,  в
самое пекло. Подточенные запасным полком, бледные,  осунувшиеся,  костистые,
были бойцы угрюмы и малоразговорчивы, но табачок да землячество сближали  их
с ребятишками.
     Ночь  уже была, мороз  набирал силу. Перемерзшие люди начали  разводить
костерки,  ломая  на  них  пристройки, отдирая  обшивку  с  тамбура казармы,
наличники  от  дверей,  мгновенно была разобрана и сожжена загорожа  ротного
нужника.  Отобравши у новобранцев все, что было с ними из жалкого имущества,
в карантин ребят не возвращали, а им уже раем казался душный темный подвал.
     Поздней  ночью  поступила  команда  войти  в  расположение первой  роты
первого батальона сперва маршевикам, затем новобранцам.
     Началась давка. В казарме, настывшей без людей, выветрился и живой дух.
Вонько было от карболки и хлорки -- успели уже провести дезинфекцию, повсюду
на склизлый, хлябающий  пол, настланный прямо на землю  и  сгнивший  большей
частью,  был насыпан  белый  порошок,  на  нары,  под  нары,  даже  и вокруг
громоздких  небеленых  печей,  толсто  облепленных  глиной,  слоем   навален
порошок. Мало стоит, видно, этот порошок, вот и навалили его без нормы -- не
жалко.
     Маршевые  роты  смели  рукавицами  с нар  порошок, заняли  свое  место.
Ребятам-новобранцам  велено  было  находиться   в  казарме,  ждать  отправки
маршевиков и  тогда уж располагаться на нарах. Известно,  что  солдат всегда
солдат  и была  бы щель --  везде  пролезет, находчивость проявит. Так и  не
дождавшись  никакого подходящего  момента до самого утра, парни совались  на
нары к  маршевикам, те  их  не  пускали, ребятишки-то  во вшах, уговаривали,
урезонивали  ребят, однако  те упорно лезли и лезли в людскую гущу, в тепло.
Тогда  их  начали  спинывать, сшибать  с  нар,  дубасить кулаками,  стращать
оружием.
     Та  злобная, беспощадная ночь  запала в память как бред. Лешка Шестаков
вместе  с Гришей  Хохлаком примазывался на нары,  хотя  бы нижние, хо