алось  жить  немцу. У  самой
черты  он задержался:  чем-то этот немец  напомнил Мостовому  того  пожилого
немца, который в сорок первом году застиг их  с Власенко в  хате и отпустил.
За это короткое мгновение, что он колебался, высокий немец сдвинулся вправо,
а на мушку взошел другой, поменьше ростом, в глубокой каске, сидевшей у него
почти на плечах. Палец нажал спуск.
   На  батарее  увидели  бегущего сверху от  трактора солдата;  он  что-то
кричал и махал  руками, словно  хотел остановить батарею.  Вдруг он упал.  И
сейчас  же по  станине  со звоном сыпанул  железный горох.  Один  из солдат,
толкавший пушку,  тоже  упал и отъехал  вниз  вместе  с  землей, по которой,
упираясь в  общем усилии, продолжали переступать ноги батарейцев.  Но ударил
сверху  трассирующими пулемет,  и  люди отхлынули  за пушку,  не слыша,  что
кричит  им командир  батареи.  Попадав в снег, срывая  с  себя карабины, они
клацали  затворами, озирались, не понимая, откуда стреляют  по ним. Наверху,
надрываясь,  рокотал трактор, дрожал  натянутый трос, и пушка еле-еле ползла
вверх, гребла снег колесами. Опять  ударил сверху пулемет. Солдат,  бежавший
от трактора, переждав, вскочил и побежал. И  еще несколько человек сорвались
и побежали.
   - А ну стой!.. Стой! Стой, кто бежит!..
   Снизу, хмурясь, с  прутиком в руке шел Ушаков. Среди тех,  кто бежал от
пушки, и тех, кто бежал  навстречу им, чтобы остановить, он  один шел  своим
обычным  шагом.  И по мере  того как  он проходил, люди подымались из снега,
облепляли пушку, которую до этого момента толкал один командир батареи.
   Похлестывая  себя  прутиком  по голенищу  сапога,  Ушаков  прошел  мимо
орудия,  словно заговоренный, навстречу трассирующим очередям,  единственный
из всех, очевидно, знавший в этот момент, что делать.
   Но и он в этот  момент тоже еще не знал, что надо делать,  и потому шел
властно  уверенный,  холодный,  собранный, похлестывал прутиком по голенищу:
множество глаз смотрело на него, он чувствовал их.
   С  того  време