вету  готовить с лишком две  тысячи  блюд, опоре
нашей жизни --  никакого внимания. По гривеннику всем людям труда -- главным
картофелеедам  --  собрать,  и  пусть  самые  талантливые  художники,  самые
даровитые  скульпторы придумают  памятник! Тот,  кто  умеет  сочинять гимны,
должен  найти  самые торжественные слова,  и самые  голосистые  певцы  споют
картошке гимн на самой широкой площади при всем скоплении народа.
     Не знаю, кто как, я плакал бы, слушая тот гимн!

     ***

     Мальчик  идет по заросшей тропинке из бани. Жилки травы-муравы,  стебли
подорожников попадают меж пальцев; тряпично-мягкие цветки гусятника, головки
дикого  клевера  и ворожбы щекочут  промытые,  чуткие  ступни ног.  На  меже
сверкает конопля, сыплют семя лебеда н полынь, шеборша по листьям лопухов  и
застарелого морковника.  Жалица, пучка,  жабрей,  чернобыльник  чуть  слышно
шелестят, а вот белена и лопушистый хрен будто в мокрой шубе. Бочком меж них
хотел проскользнуть мальчик -- не вышло, штаны намокли,  тяжелеют и сползают
с живота.
     Вот и борозда, что  широкая дорога, тоже вся поросла пастушьей сумкой и
ползучей липкой мокрицей.  Удалившись  на  такое расстояние,  где не  слышен
плеск воды, шум  пара  на каменке,  аханье веников, шальные  взвизги  девок,
мальчик  озирается осторожно  и приседает  на  корточки у  межи,  отделяющей
огород соседей.  Затаив дыхание  высматривает сквозь  чащу бурьяна и тонкого
аржанца, будто сквозь густой отвесный дождь, одному ему известное таинство.
     Конечно же, как у всякого делового  человека, тайн у него дополна, и он
их  может поведать другу или дедушке. Вот за баней черемуха. Старый ствол ее
умер и засох, вершина обломилась, упала, изорвав сплетения хмеля, опутавшего
ее, и преет теперь черемуха в межевой  гущине, от пня  наперегонки рванулись
коричневые гибкие побеги. Черную кору упавшего дерева сорвало ветром, комель
подолбили дятлы, источили короеды и муравьи.
     В  сухой  выбоине  старого  пня,  под  навесом  рыжего  гриба-тутови