нами, спешащих пешеходов..., но остановиться не могла...
     Она долго стояла под душем в большой ванной комнате чужой квартиры, с
ужасом 
ожидая утрешней реакции матери за ночь, впервые проведенную вне дома... А Анна
только 
спросила негромко:
     - С кем ты была?
     Елена топталась в прихожей, отворачивала распухшие губы, ощущая себя
уличной девкой 
и молчала, а потом вдруг неожиданно для себя повернулась к матери и сказала:
     - Надувала паруса... умело! - И сразу захотелось провалиться сквозь
землю...
     - С кем ты была? - повторила вопрос Анна, не замечая грубости. - С ним? - и
не 
дождавшись ответа, отвернулась от дочери и прошла на кухню.
     С той ли поры, чуть раньше или позже, старшая Лопухина стала затухать,
болеть странно, 
прекратила приемы гостей и хождения на посиделки таких же, как сама, бывших
детей 
репрессированных родителей-дворян, и спустя месяц или два внезапно умерла в
корридоре 
поликлиники, куда пришла на прием, избавив дочь от множества обременительных
хлопот... 
Через год умер отец. Она поехала в незнакомый Каунас, не испытывая, впрочем,
никаких 
чувств... Заплатила за похороны, за поминки, за что-то еще... К ней подходили и
подходили, и 
она безропотно отдавала деньги, которые успел ей сунуть Ковбой-Трофим перед
отходом пезда, 
пока они не кончились совсем...
     
     Фрэта не было в ту пору, но сегодняшняя Елена Лопухина могла задавать ему
вопросы из 
той своей прошлой жизни, безрассудно прекрасной и счастливой, и периодически
делала это.
     - Разница в сорок лет, Хеленочка, даже если в постели он не расстается с
орденами и 
званиями, и доводит тебя до оргазма сексуальными упражниями, не укладывается в
рамки 
общепринятой морали, позволяющей сохранить лицо, - сказал Фрэт, переминаясь на
задних 
лапах, чтоб поудобнее уложить зад на постоянно мокрый пол Вивария. - И все его
остальные 
достоинства и недостатки, включая пенис-гигант, волшебные руки и хирургическое
мастерство, 
умение сидеть в седле, вести себя в любой обстановке