ный граф обратился с вопросом к причетнику, который вышел из дома 
священника. Старая церковная крыса ответила ему:
      - Ну, эти не злые; это, говорят, не пруссаки. Они откуда-то подальше, не
знаю 
только откуда, и у всех у них на родине остались жены и дети; им-то война не в
радость! 
Наверно, и там плачут по мужьям, и нужда от этой заварухи будет там не меньше,
чем у 
нас. Нам пока что особенно жаловаться не приходится, потому что они ничего
дурного не 
делают и работают, словно у себя дома. Что ни говори, сударь, бедняки должны
помогать 
друг другу... Войну-то ведь затевают богачи.
      Корнюде был возмущен сердечным согласием, установившимся между 
победителями и побежденными, и ушел, предпочитая отсиживаться в трактире. Луазо 
заметил в шутку:
      - Они содействуют размножению. 
      Господин Карре-Ламадон возразил серьезно: 
      - Они противодействуют опустошению.
      Однако кучер все не появлялся. Наконец его нашли в деревенском кабаке, где
он 
по-братски расположился за столиком с офицерским денщиком. Граф спросил:
      - Разве вам не приказывали запрячь к восьми часам?
      - Ну да, а потом приказали другое.
      - Что такое?
      - Вовсе не запрягать.
      - Кто же вам дал такой приказ?
      - Как кто? Прусский комендант.
      - Почему?
      - А я почем знаю? Спросите у него. Не велено запрягать, я и не запрягаю.
Вот и 
все.
      - Он сам сказал вам это?
      - Нет, сударь, приказ мне передал от  его имени трактирщик.
      - А когда?
      - Вчера вечером, перед тем как спать ложиться. 
      Трое путешественников вернулись в большой тревоге. Решили вызвать г-на 
Фоланвн, но служанка ответила, что из-за астмы хозяин никогда не встает раньше
десяти. 
Он категорически запретил будить его раньше, разве что в случае пожара.
      Хотели было повидаться с офицером, но это оказалось совершенно
невозможным, 
хоть он и жил тут же в трактире; один только г-н Фоланви имел право говорить с
ним по 
гражданским делам. Тогда решили подождать. Женщи