основана
никакими рациональными связями, ибо укорененность в рассудке означала бы, что
пределы ее -- мир человеческий. Существование игры не связано ни с какой-либо
ступенью культуры, ни с какой-либо формой мировоззрения. Каждое мыслящее
существо в состоянии тотчас же возыметь перед глазами эту реальность: игру,
участие в игре -- как нечто самостоятельное, самодовлеющее, даже если в его
языке нет слова, обобщенно обозначающего это понятие. Игру нельзя отрицать.
Можно отрицать почти любую абстракцию: право, красоту, истину, добро, дух, Бога.
Можно отрицать серьезность. Игру -- нельзя.
Но вместе с игрою, хотят того или нет, признают и дух. Ибо игра, какова бы ни
была ее сущность, не есть нечто материальное. Уже в мире животных она вырывается
за границы физического существования. С точки зрения мира, мыслимого как
детерминированный, то есть как чисто силовое взаимодействие, игра есть в полном
смысле слова superabundans, нечто избыточное. Лишь через вторжение духа, который
сводит на нет эту безусловную детерминированность, наличие игры становится
возможным, мыслимым, постижимым. Существование игры непрерывно утверждает, и
именно в высшем смысле, сверхлогический характер нашего положения в космосе.
Животные могут играть, следовательно, они суть уже нечто большее, нежели
механизмы. Мы играем и знаем, что мы играем, следовательно, мы суть нечто
большее, нежели всего только разумные существа, ибо игра неразумна.
Обратив свой взгляд на функцию игры не в жизни животных и не в жизни детей, но в
культуре, мы вправе подойти к понятию игры там,
23
Homo ludens
где биология и психология его не затрагивают. Игра, в культуре, предстанет тогда
как некая заданная величина, предшествующая самой культуре, сопровождающая и
пронизывающая ее от истоков вплоть до той фазы культуры, которую в данный момент
переживает сам наблюдатель. Он всюду обнаруживает присутствие игры как
определенной особенности или качества поведения, отличного от обыденного
поведения в жизни. Он может оставить без вним