ирода против нас!"

Осень не принесла желанного урожая. Кое-как сжали хлеб, обмолотили, вышло всего 
шестьдесят пудов - едва хватало план по хлебосдаче выполнить, немного отсыпать 
на семена, а жить придется впроголодь.

Охнуло, загудело гневно, закричало собрание единоличников в сельсовете, когда 
представитель из района прочел разнарядку для сдачи зерна. Услышав цифру 
"двести", мать Вани, простонав, поднялась со скамьи:

- Люди добрые, за что вы со свету семью нашу сживаете? Ведь знаете, что 
мальчонка мой как взрослый мужик работал на поле, а собрали мы всего шестьдесят 
пудов. Помилуйте, люди добрые!

- А может, припрятано где? - съязвила Чурзина. - Кулаки, а в бедных рядитесь.

- Кулаки? - удивился щеголевато одетый представитель из Эльтона. - А почему не 
высланы? Разве не понимаете, что весь кулацкий род вывести под корень требуется,

чтобы не мешали они трудовому крестьянству светлое будущее строить!

- Да какие они кулаки? - сказал кто-то с задних рядов.

- Это что там за подкулачник голос подает? - вскинулась Чурзина. - Ай забыли 
Дерябина да кузнеца Фролова? Они тоже за кулака Карпова стояли, а где они 
сейчас? А? - она даже привстала, выглядывая того, кто посмел вступиться за 
Карповых. Но люди молчали.

И опять потянулись подводы из хутора, увозившие из родных мест раскулаченные 
семьи, и среди них были Карповы, лишь Надю не посмела Чурзина тронуть - она жена

красноармейца.

Долгие дни и ночи плелся эшелон со ссыльными.

Ваня на листке бумаги записывал станции, через которые тащился поезд. Голодно и 
холодно Карповым: продуктов и теплых вещей разрешили взять с собой немного. 
Впрочем, никому в их эшелоне не было легче.

Миновали Саратов, Уфу. Все дальше Волга, все ближе Урал, а за ним - неведомая, 
далекая, холодная каторжная Сибирь. Неужели везут туда? В Казахстане, где сейчас

Миша, говорят, теплее.

На станциях на спецпереселенцев смотрели враждебно и недоверчиво. Ваня понимал, 
что иначе и быть не может, ведь они для тех людей - враги, раскулаченн