ирая  обороты,  изогнулся  на  роковой  дуге  (Рытин  облегченно
вздохнул, разглядев на горизонте знакомую сыпь огней)  Поворот  начинался,
оказывается, всего в двухстах метрах от застывшей  морды  состава.  Ничего
подозрительного  Рытин  не  заметил,  лишь  почувствовал  как   отпустило,
отхлынуло на душе - осталась лишь пустота, но пустота по-прежнему  тяжелая
и  муторная.  Видеть  Потапчука  ему  хотелось  меньше  всего.  Ему  вдруг
представилось, что он не обнаружит на месте ни Жанны, ни инвалида,  и  эта
мысль приковывала к месту. Рытин по-старому сжимал талисман и старался  не
думать о грядущей выплате штрафа...
     Он словно позабыл куда  едет,  позабыл,  куда  спешит  со  вчерашнего
вечера и сейчас почти  с  изумлением  рассматривал  костяного  болванчика,
сжимаемого с прежним усилием - хоть не  было  уже  мертвого  узла  нервов,
исчезло напряжение и осталась одна усталость. Спать не хотелось  -  нервы,
обожженные непосильной работой лихорадило, они грозили оборваться в  любое
мгновение и тогда бы он (Рытин был в этом уверен) провалиться в  пропасть,
как было предначертано пассажирскому.
     Нечто слабое, верховодящее им ночью, а ныне  полуживое,  подсказывало
чуть слышно - о талисмане, о последней капельке незавершенной работы - как
Рытин не напрягался, так и не смогут расшифровать эхоподобные посылы - сил
его хватало лишь на  бездумное  разглядывание  пейзажа.  Но  необходимость
держать кулак сжатым сидела в нем прочно - как предрассудок...
     Колесами поезда тем  временем  завладели  станционные  ответвления  -
скорости поубавились и проход мигом  загромоздился  пассажирами,  сумками,
чемоданами, волосатый добыл из-под дивана пару  авосек  (Рытин  вздрогнул,
узнав их) и не прощаясь, выскользнул из купе.
     В окне  медленно  наплывал  перрон  -  с  островками  встречающих,  с
киосками,  тележками  носильщиков.  Наконец  движение  замерло  и   Рытин,
поднявшись, плотно задвинул двери. Ему вдруг захотелось  выйти  из  вагона
последним.  Желание  не  ви